Денис Орлов (d_orlov) wrote,
Денис Орлов
d_orlov

Димка

Оригинал взят у _starley_ в Димка
Димка Медведев, девятилетний мальчик, отданный ученье к сапожнику Володимиру Володимировичу, в ночь под 7 мая не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный портрет, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.
«Милый дедушка, Борис Николаич! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с днем Победы и желаю тебе всего от б-га нашего. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».
Димка перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Бориса Николаича, . Это здоровенный, но юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в приемной Кремля или балагурит с секретаршами, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг Кремля и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Наинка и кобелек Толик, прозванный так за свой рыжий цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Толик необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги яйца, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.
Теперь, наверно, Борис Николаич стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна храма Христа-Спасителя и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то Наинку, тоТаньку.
— Коксу нешто нам нюхнуть? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.
Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:
— Отдирай, примерзло!
Дают понюхать кокса и Толику. Толик из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная...
Димка вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:
«А вчерась мне была выволочка. Володимир Володимирович выволок меня за кудри на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихних дочек в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе Людмила велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Министеры надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев бабки, а Володимир Володимирович бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают икры, в обед роллы и к вечеру тоже роллы, а чтоб чаю или котлет, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в конюшне, а когда Вадик ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый Борис Николаич, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда к себе, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, забери меня с собой, а то жить ужо не могу...»
Димка покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.
«Я буду тебе самогон гнать, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как Толика. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к Жоржу сапоги чистить, али заместо Мишки Касьянова в несогласные пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком бежать, да машины нету,устать боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Райку.
А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, одна самая знаменитая, Ксенья звать, папня ейный знатный, говорят, жеребец был, а овец много и много сарацынов. Со звездами тут ребята не ходят и на эстраду петь никого не пущают, а раз я видал в одном торговом центре на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что дядю Витьку Черномордина удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер твои, так что небось рублей сто тыщ кажное... А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают. ».
Димка судорожно вздохнул и опять уставился на окно.
«Милый Борис Николаич, — продолжал Димка , — Яхве Великим тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни Володимир Володимирович олимпиадой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... ».
Димка свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за доллар... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:
На деревню дедушке.
Потом почесался, подумал и прибавил: «Боису Николаичу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он прямо в рубахе выбежал на улицу...
Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал... Ему снились Карибы. На печи сидит Борис Николаич, свесив босые ноги, и читает письмо Таньке и Ленке... Около печи ходит Толики вертит хвостом...

Чех Павлович Антонов ©
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments